Истории о любви и не только

Дима упал на колени прямо в прихожей, пачкая дорогие джинсы о грязный линолеум. Его руки, привыкшие только нажимать кнопки джойстика и требовать, мелко тряслись. — Мама! — заорал он, и в этом крике было столько первобытного ужаса, что соседи начали стучать в стены. — Мама, дыши! Только не умирай! Я сейчас! Он ронял телефон, попадая мокрыми от пота пальцами не в те цифры. «Скорая». Он орал в трубку адрес, захлебываясь. — У нее сердце! У нее больное сердце! Она из-за меня! Я ее довел! Врачи приехали через семь минут, которые показались Диме вечностью. Он стоял в стороне, вжавшись в стену, и…

Только дыши. Рассказ Писк аппарата, отмеряющего удары ее сердца, был ровным и чужим. Сорок четыре года Анна Павловна жила в страхе перед этим ровным пиком. Врачи говорили, что ее сердце — как старый, истонченный фарфор. Одно резкое движение, одно дурное слово, одна бессонная ночь — и оно разлетится на куски. Она берегла его ради сына. Димка рос без отца, и Анна Павловна, работая на двух работах, тянула его одна. Она прятала от него свои обмороки, глотала нитроглицерин в ванной, пока он делал уроки, и улыбалась, когда он требовал новые кроссовки, хотя у самой отнимались ноги от смены в боль…

— Меня заставили, — прошептала она, и по ее щеке поползла слеза. — Кирюша, мальчик мой, послушай меня. У меня не было выбора. Твой отец… Он был из этих, новых русских. Золотая цепь, пиджак малиновый. Когда я забеременела, он сказал: «Делай что хочешь, но чтобы этого ублюдка, ублюдка от ПТУшницы, не было». А потом его люди пришли ко мне в палату. Сказали, что если я подпишу отказ, они дадут мне денег на первое время и я начну жизнь с чистого листа. Сказали, что ребенка сразу заберут в хорошую семью. А если не подпишу… они сказали, что найдут меня. Сказали, что я никто, у меня ни прописки, ни об…

Запах казённых простыней. Рассказ Запах казенных простыней въедается в кожу намертво. Кирилл понял это в семь лет, когда впервые попал в настоящую, взрослую больницу с аппендицитом. От накрахмаленного хлопка его затрясло, он забился в истерике, и молоденькая медсестра едва смогла удержать его, гладя по стриженой голове и приговаривая: «Тише, маленький, тише». Маленький. Он ненавидел это слово. В детдоме на окраине Ярославля не было маленьких. Там были только «очередники» на койко-место. Свою мать Кирилл выдумал сам. В его фантазиях она была роковой красавицей, актрисой или женой дипломата…

Максим медленно подошёл, осторожно, словно боясь спугнуть, сел на корточки рядом с ней. Он не стал её обнимать. Он просто положил свою перепачканную в земле ладошку поверх её руки, сжимающей старого медведя. Маленькая Сонечка тут же юркнула с другой стороны и прижалась к бабушкиному плечу, тёплая и надёжная. И в этой кухне, где пахло пылью, лавандой и детством, Анна Петровна вдруг поняла страшную и прекрасную вещь. Папа сдержал слово. Он оставил ей защитника. Только теперь этот защитник — вот он, сидит на полу, держит её за руку, и от его ладошки исходит живое, настоящее тепло, способное согр…

Главный защитник. Рассказ Анна Петровна доставала с антресолей коробку с надписью «Зима», хотя за окном дрожал от жары раскалённый июль. Внуки уехали на дачу, в квартире повисла та особенная, звенящая тишина, которая бывает только в старых панельных домах в середине дня. Она знала, что нужно перебрать вещи, отдать лишнее, освободить место для новой жизни, которую ей настойчиво предлагали дети. Но рука сама потянулась к пыльному картону, пахнущему нафталином и засушенной лавандой. Внутри, под ворохом пожелтевших схем для вязания, лежал он. Старый плюшевый медведь с одним стеклянным глазом. Вт…

Зимой, в самые лютые морозы, он вставал в четыре утра. Аглая думала — на двор, за дровами. А он выходил на крыльцо, долго смотрел на термометр, потом шел в сарай. И когда она просыпалась в шесть, в избе было уже жарко натоплено, а на столе стоял чугунок с картошкой, укутанный в ватник, чтобы не остыла. Он никогда не говорил «я тебя люблю». Он говорил: «Поешь горяченького». Старость пришла к ним незаметно, как туман в низину. Степан высох, стал еще молчаливее. Большую часть дня сидел на завалинке, опершись на клюку, и смотрел на дорогу. Аглая ругалась на него, чтобы шел в дом, не студил кости.…

Ясно. Рассказ Бабка Аглая хоронила деда Степана в сухой, пыльный четверг. Август стоял такой, что листья на березах сворачивались в трубочки, не дожидаясь осени. Гроб несли четверо мужиков из соседней деревни, и бабка шла следом, прямая, как доска, в черном платке, туго повязанном под подбородком. На кладбище, когда комья глины застучали о крышку, она вдруг охнула и осела прямо на сухую траву. Не от горя — от обиды, которая копилась в ней сорок семь лет. Свели их родители. Степану было двадцать, ей — семнадцать. Он пришел свататься, как положено, с бутылкой и гармонью, но гармонь в руки взя…

— Поедешь со мной на покос завтра? В четыре утра. Покажу, как туман над рекой лежит. Ни в одном городе такого тумана нет. Она засмеялась. Тихо, счастливо. — Поеду. Осенью они расписались в сельсовете. На Степане был единственный выходной костюм, который жал под мышками, а руки он всё прятал за спину, боясь испачкать Лене светлое платье.  Когда они вышли на крыльцо, их встретили все пять старух деревни. Бабка Маня вынесла икону и каравай.  — Вот, — сказала она, хитро щурясь на Степана. — Говорила я тебе, пентюх, что руки у тебя золотые, а ты всё «деревенщина, деревенщина». Золотые руки,…

Нужно просто быть цельным. Рассказ У Степана руки были как два корневища — большие, узловатые, с въевшейся в кожу навечно чернотой от трактора. В свои двадцать пять он чувствовал себя стариком. Не по годам, а по весу. Вес этот давил на плечи каждый раз, когда он выходил вечером на крыльцо своей избы на краю деревни Глухари и смотрел на пустую дорогу, ведущую к трассе. В Глухарях остались одни старики да он. Девчонки, что были, — Верка-продавщица да Валька-учителка — давно укатили в город, повыскакивали замуж за парней с «корочками» и машинами. Степану казалось, что его большие руки, его ум…